Где она теперь, наша надежда?.. «Как же ты выдержал?» — спросил я Стаса. Он объяснил с горечью, что беспрерывно творил. Творчество его спасло, потому что именно оно является главным занятием человека — истинное творчество, создание Нового. Он сказал, что писал стихи и прозу. Нас вдохновляла звезда, указавшая путь, подарившая цель, осветившая жизнь, только мой коллега называл ее по-иному — Светочем… Почитай что-нибудь, попросил я. И он продекламировал, наслаждаясь каждым звуком: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, как мимолётное виденье, как гений чистой красоты». «Это моё лучшее стихотворение», — добавил Стас смущённо. Действительно, стихи были восхитительны, но, к сожалению, на что-то смутно похожи. Вероятно, слишком традиционны. А впрочем, какая разница! Мы ещё поплакали вместе, потом я решил похвастаться своей лучшей повестью. Он загорелся дать в ответ что-нибудь собственное из прозы, сползал к себе, вернулся с кипой бумажных листов. Мы обменялись и начали читать. Я дал ему «Остров». Увы, роман был ещё не завершён.

31. Его вещь называлась «Одиночество». В ней рассказывалось о человеке, который в результате кораблекрушения очутился на необитаемом острове и прожил там два десятка лет. Я читал, и у меня глаза лезли на лоб. Как? Каким образом Стас смог почти дословно воспроизвести моё лучшее творение? У него что, был лаз сюда, о котором я не знал? Бред собачий. Но ведь таких совпадений не бывает! Почему, разделённые глухой стеной, мы создали произведения, похожие, как двойняшки? Кто из нас вообще сочинил их?.. Повесть была написана бездарно. Совершенно бездарно. Я брезгливо бросил рукопись на бетонный пол и презрительно выцедил: «Тебе не стыдно?» Стас оторвался от «Острова», нетвёрдым шагом подошёл, дико сверкнул глазами и вдруг с размаху ударил меня по лицу.

32. Люди, он меня ударил! За что? За что?! Мерзкая тварь… «Моё! — визгнул Стас. Ты вор, сказал я ему, сдерживая гнев. Ты хуже вора, сказал я ему, а он продолжал бредить: «Это же моё… Бездарь… Это моё… Ничтожество…» Он просто безумен, успокаивал я себя, он явно болен, но его чудовищные оскорбления хлестали меня по щекам, и я не сдержался, крикнул — Заткнись! — а он долбил и долбил одно и то же, какой-то вздор насчёт плагиата, творчества и светоча.